Про таких говорят: последнюю рубаху с себя снимет — отдаст. Рубаху не рубаху, но жизнь свою для того, чтобы поставить на ноги сестер-братьев, он подчас и не жалел. Он — мой тесть Яков Александрович Брысин, человек, которого я считаю своим вторым отцом.

 

РАССКАЗЫВАТЬ о нем могу бесконечно — добром, душевном, при том, что был человеком с характером. С 12 лет вынужден он был вгрызаться в эту жизнь, чтобы отстоять свое право на нее, жизнь, и упавших на плечи младших братьев и сестер вытянуть.

Причина одна — гибель отца на фронте в первый год войны. О нем, Иване Александровиче Брысине, сын вспоминал всегда со стоном:

— Да он же не человек — ангел был. Слова злого никогда не сказал. И вот вывел он меня за огород, говорит: “На эту зиму дров еще я не заготовил. До марта однако дотянешь. А затем… жги заборы. Меня не жди. Не вернусь я. Убьют меня”. Откуда он это знал, а?

В этом месте Яков Александрович, жилистый крепкий мужик, обычно плакал.

— И вот стали мы жить. Школу я бросил. Через какое-то время устроился на подвозку продуктов для золотых приисков по санному пути. Летом работал в колхозе.

Ух, как мы голодали. Как голодали! Это самое страшное — ГОЛОД! Ну, что я… У меня пусть без разносолов, но в доме были крошки хлеба, стакан молока, картошка. А ребятишки через улицу от нас бедствовали. И вот один из них надоумился на машинном масле, что слил с редуктора жатки, что-то жарить — маслянистое же. И вот весь век меня преследует одно видение. Сижу я в кухне за столом, обедаю. Вдруг в доме напротив без звука — не слышно же из-за двойных рам — стекло в окне лопается изнутри, и на завалинку выползает один, другой, третий, дети и…

Ух! Как!

Я это все видел!

Можешь поверить, я многое, многое видел…

Ну вот так я уцелел. Не сливал масло, не прилаживался к тому, к чему нельзя было приладиться ценой страшного опыта соседских детишек. Но… голодали и мы.

И вдруг является уполномоченный по сбору налогов. А он нам родственник, двоюродный брат. И говорит:

— А вы должны. Столько-то масла, столько-то картофеля, шкуры животных и…

И начинает выносить наши припасы. Одно, второе, третье. Я сижу, младшие в рев. Мать побледнела. А это что означает? Нам в эту зиму смерть, как тем детям. Я сижу. Шум в голове. Здесь уполномоченный спрашивает: “Подполье где?”

— Где? — говорю. — Тебе надо, ты и ищи.

Он посмотрел. Нашел лаз. Поднял крышку. Залез в подполье. А там последнее — наш картофельный хлеб. Кричит оттуда:

— Давай неси мешки, будем ссыпать картофель.

А я лаз в подполье закрыл.

Он кричит:

— Ты что, Яша? Или это случай?

— Никакой, — говорю, — не случай. А высунешь голову — отрублю.

— Ты что, Яша? За это же смерть. Тюрьма. Лагерь.

— А мне что теперь? Соседские детишки умерли. И эти сдохнут. Все одно теперь.

Мать дар речи потеряла. Обычно сварливая, а сейчас молчит.

— Выпусти.

— Нет.

— Яша.

— Нет. Сказал, здесь тебе будет смерть — будет! Все благодаря тебе погибнем. Но и ты с нами.

— Яша!

— Нет!

Попробовал он головой люк поднять — я ему топор показываю.

— Хочешь? Выходи. Но без головы.

В общем, засиделись мы допоздна. Потом он уже понял, что я не шучу. Говорит:

— Яша, отпусти бога ради! У меня ведь тоже дети. И я никому никогда слова не скажу. И шагу к вам не ступлю. Тем более отец ваш погиб на войне.

— Не ступишь?

— Не ступлю.

— Не скажешь?

— Нет.

— Ну, смотри.

Открыл. Вышел он. Ушел. Ничего не взял. И больше не приходил.

 

ТАКОВА игра судьбы, но женился Яков Александрович на своей сверстнице Клавдии Павловне Грибановой, которой тоже выпало не просто лихо, а доля одной тащить на детских плечах и себя, и двух младших сестренок.

Корни ее проблем уходили в годы коллективизации. Отец ее Павел наотрез отказался вступать в колхоз, в котором, как ему сказали, все общее. И жены тоже. А он свою Веру ни с кем делить не хотел. И до самой войны, как ни душили налогами, ходил в единоличниках.

С началом войны ушел на фронт. Через какое-то время в дом жены, оставшейся с тремя дочками, пришли уполномоченные и забрали продукты, скот. Через какое-то время опять пришли и, не найдя ничего, оформили на жену уголовное дело за неуплату налогов и дали ей три года тюрьмы.

И остались дети одни.

Плохо ли, хорошо, но жили. Об их бедствовании прослышали одинокие старики из соседнего села. Решили помочь. Но как? Приехали забирать
на воспитание самую младшую, Любу. Все, дескать, старшей полегче будет.

Резон в этом был. Но не смогла Клавдия отдать сестру:

— Спасибо вам. Но… нет.

Так и жили. И дожили бы без матери до Победы. Но готовилось на фронте большое наступление. В войска с осмотром приехал, по семейным преданиям, маршал Рокоссовский. Спросил:

— У кого какие просьбы будут?

Из строя вышел солдат Павел Грибанов:

— У меня.

— Что такое?

— Может, погибнуть мне завтра — я не против, товарищ маршал. Но семья у меня. Так и так, задолжали по налогам. Я здесь, а жена в тюрьме. А девчонки одни. Их три.

Маршал выслушал. Адъютанты все записали. И не обманули солдата — жена была выпущена из тюрьмы.

 

...ПОСЛЕ службы в армии Яков Александрович подался на заработки в черногорские угольные шахты. Здесь и женился на Клавдии Павловне.

До работы он был жаден. Шахтеров тогда любили. Платили хорошо. Деньги водились. С молодой женой отстроили просторный, на 100 “квадратов”, дом. Жил широко. Привольно. Настолько, что, как немногие тогда, мог пренебрежительно отозваться о политике партии и ее руководителях. Хоть о Хрущеве, хоть о Брежневе.

Как крепкого работника поставили его бригадиром в лаве. Подышал я однажды тамошней пылью часа два, пока снимал сюжет для ТВ — неделю отплевывался. А он в этом кромешном аду отстоял 25 лет.

За эти годы научился мгновенно различать в человеке работника и тунеядца. Тунеядцев из коллектива нещадно гнал. Работников привечал. Бригада считалась успешной. Получил он все степени “Шахтерской славы”. Парторг завел речь об орденах. Но здесь одно условие — вступить в партию. Ответил Яков обидно:

— Я днями из деревни старушку-мать вывез, избушку ей купил — поселил. Пенсии у нее нет, чтобы было на что жить, алименты плачу. Но она какая-никакая — мать. А вам-то — за что?

На следующий день не то что о наградах, о бригадирстве уже никто не говорил. Не пошел на поклон и Яков — не любил этой суеты, не понимал.

Вот таким он был, ради правды готовым ринуться хоть в преисподнюю. В ней, в лаве угольной девятой, повторю, он отстоял 25 лет. Несмотря на малый возраст, помог стране. Братьев-сестер поднял. Семью. Помер, как и положено в шахтерах, от рака легких к шестидесяти годам.

 

Иван ПЕТРОВ