Дневник узницы Равенсбрюка и Магдебурга

 

Более двадцати лет в домашнем архиве хранится тетрадь в 96 листов в сиреневой корочке с дневниковыми записями Т.С. Гутовой. Эту тетрадь я прочитала один раз, как и фильм “Список Шиндлера” посмотрела тоже один раз. Читать и смотреть ЭТО — невыносимо... Кажется, сердце разорвется от боли!.. Накануне празднования 65-летия Победы в Великой Отечественной войне я вновь взяла в руки тетрадь женщины страшной судьбы. В восьмидесятые годы мне ее передала Нина Матросова — руководитель клуба интернациональной дружбы абаканского Дворца пионеров. КИДовцы несколько лет переписывались с Т.С. Гутовой, после войны проживавшей в Ворошиловградской области. Свои дневниковые записи Татьяна Гутова предваряет такими словами: “Все что написано — сущая правда”.

В записях узницы концлагерей Равенсбрюк (10) и Магдебург (фабрика Польтте), члена подпольного отряда-117, действовавшего на территории Германии в годы Великой Отечественной войны, Татьяны Сергеевны Гутовой я прочитала следующие строки: “В концлагере Равенсбрюк мне выдали платье с красным винкилем, что означало — политическая, с черным кружком — ты штрафник-смертник. Буква R говорила о твоей нации, она была тоже черная”.

Увидев эти знаки на платье Татьяны, в концлагере к ней подошла высокая русская женщина по прозвищу Пропагандист, спросила: “Кто ты?..” Женщина сказала, что с такими знаками ее в ближайшие дни “спалят” в печи. Увидев ужас на лице двадцатилетней девушки, тихо произнесла:

— Ночью нужно заменить твое платье другим.

— Как же это сделать? — также тихо спросила Таня.

— Как только ночью кто-то умрет в платье с красным винкилем, но без черного кружка, мы тебя сразу переоденем в одежду умершей. А на усопшую наденем твое платье. Ей, несчастной, будет уже все равно...

В блоке умирали каждый день от непосильной работы, истощения, болезней, неповиновения. На третью ночь Татьяну удалось переодеть. Ей досталось платье умершей за номером 45873. Вот так эта мужественная женщина спасла Татьяну Гутову. А скольких еще?! Кто их считал?..

 

Приют

 

Родилась Таня в 1922 году в Миргороде Полтавской области. Родители умерли от тифа, когда девочке исполнилось семь месяцев. Малышку передали в приют. Миргород — место курортное, потому-то и был переполнен приезжим людом. Речка Хорол зазывала отдыхающих чистыми водами, прогреваясь до донышка. В глубине этих вод проплывали и большие рыбы, а шестилетняя Таня стояла на песчаном берегу, возле ее босых ног резвились серебристые мальки...

Жили в холоде и в голоде. Но дети другой жизни не знали. Грязные, оборванные, завшивленные. Носы утирали рукавами и от этого рукава блестели, как дубленая кожа. ...Засыпали они в том, в чем ходили, на деревянных топчанах и тюфяках, набитых соломой, укрываясь серыми колючими одеялами. Ели то, что дадут. Истопников не было, все дети делали сами. Старшие зимой все-таки “загоняли” тепло в свои комнаты. А малыши, вечно перепачканные в саже, что они могли?! Никто из взрослых на это не обращал внимания. Воспитатели были до неприличия брезгливы. Они почти не подходили к малышам. Детская смертность в приюте росла, как снежный ком, укутывая нежные души в звездное одеяло...

Директора Таня не помнит, может быть, и не видела никогда. А вот хромого фельдшера Данилу Ивановича запомнила хорошо. Если дети болели, он осматривал их на глазок, стоя у порога, никогда не проходил в комнату. Малыши лежали, кто на топчане, кто на полу, их “трусила” малярия. Фельдшер, уходя, повторял одну и ту же фразу: “И когда вы передохнете, коростявые твари?!” Вот эти слова Таня запомнила на всю жизнь.

Однажды в приют привезли с улиц беспризорников. Среди них выделялся Сеня Лепь. Он был намного старше других ребят. Сеня удивленно спросил: “Шо же вы сидите голодны, вона рядом базар?!” Сеня повел детей на базар через дыры в заборе. Со знанием дела показал, как надо брать добычу. Торговки-полтавчанки — молодицы дородные, чернобровые, игривые. Бывалый паренек Сеня забалтывал девиц, а в это время ребятишки хватали все, что попадало под руку. И рысью убегали за церковь, где поджидали остальных. За оградой церкви они наедались досыта, потом возвращались в приют.

В любую погоду ребятишки бежали на базар. И, конечно же, изрядно надоели торговкам, которые пожаловались на них в горсовет. Председатель горсовета Кибцик сказал секретарю райкома комсомола Опицкому: “Коля, одевайся под урку, пойдем на базар. Дети с приюта торговок грабят…” Кибцик и Опицкий смотрели и глазам своим не верили, что на базаре творилось! Дети из приюта летали молнией повсюду, унося кувшины с молоком, хлеб, куски сала, творог...

Выследив, куда убегает ребятня, “урки” перелезли через церковную ограду, захватив “грабителей”, сидевших на припорошенной снегом земле, за трапезой. Увидев взрослых в неряшливой, оборванной одежде, они не испугались, а пригласили пришлых вместе с ними откушать. Кибцик заметил, что на детских ботинках нет подошв. Ботиночки зашнурованы на ногах, а красные замерзшие пальчики со ступней вылазят наружу. Он спросил, почему дети так плохо одеты, что кушают? Малыши молчали, потупив заросшие нечесаные головенки... Старшие рассказали все как есть.

Того же вечера у приюта была выставлена засада. Через дыры в заборе уходили домой повар, кухонные работники, воспитатели с сумками, набитыми крупой, мукой, картошкой, маслом. Их задержали и увезли в “воронке” в неизвестном направлении...

Никто из детей не знал, какие перемены произошли ночью. Утром они снова “наладились” идти на базар, как вдруг в открытые ворота приюта въехала карета, крытая кожаным верхом, так называемый фаэтон. В ней сидели пять человек. Вдруг ребятишки в двух из них узнали вчерашних урок, но совсем в другой одежде. Испугавшись, начали разбегаться в разные стороны...

Ребят остановил высокий стройный мужчина в темно-синем костюме, “при шляпе”, сказав, что он новый директор детского дома — Григорий Иванович Ярошенко. Рядом с ним стояла дама — Валентина Ивановна, его жена, которая назначена старшим воспитателем. Здесь же в военном френче находился председатель горсовета Кибцик. Опицкий же разговаривал с седым интеллигентным человеком в очках, новым фельдшером и, глядя на грязных, больных ребятишек, сквозь зубы процедил в сторону: “Довели, сволочи, детей!..” Таня пишет: “В тот день нам дали кушать хлеба сколь хочь, молака, колбаси...”

По сравнению с прошлыми годами в детдоме началась райская жизнь. Дезинфекция была проведена основательная. Старое имущество вывезено и сожжено. Детей подстригли, отмыли, одели в новую форму, кормили хорошо, в столовой давали добавку. Вскоре детдомовцы пошли учиться в школу, находившуюся в нескольких метрах от корпуса. Появились кружки: хоровой, драматический, литературный, танцевальный, спортивный. В большом зале столовой была сооружена сцена, которую с любовью оформили Ваня Химочко и Степа Попик.

Кто бы мог представить, как преобразится территория детдома! Повсюду благоухали цветы. С каждым днем в синеву неба все выше и выше поднимались вершины сосен, берез, фруктовых деревьев, посаженных руками ребят. Была разбита спортивная площадка с волейбольной сеткой, где в свободное от занятий время играли старшие ребята, а вокруг была примята трава азартными болельщиками. В праздничные дни дети ходили и выступали на сцене в парадной одежде. Маленькой Тане жаль было расставаться с матросочкой и юбочкой “плесье”, которую после праздника нужно было сдать на хранение кастелянше. Вот на такой красоте “ковали новый мир” Григорий Иванович и Валентина Ивановна. Посадив малышей на колени, они гладили их по черным, русым, рыжим головкам, наговаривая ласковые слова. А в ответ ребятишки обнимали новых родителей ручонками, называя их — папа Гриша и мама Валя (своих детей у Ярошенко не было).

В 1938 году Таня окончила семь классов, ей исполнилось шестнадцать лет. И она уже должна была идти на “вольные хлеба”...

 

Первая любовь

 

Из детдома поехали поступать в Киев в торговый техникум четверо подружек: Таня, Поля, Галя, Катя. Девушки переписывались со своими парнями, заставляя друг друга плясать, кто первым приносил долгожданный конверт... Девчат поселили в одной комнате в заводском общежитии. Энергичные, полные молодого задора, имея хорошую спортивную подготовку, девушки работали на заводе штамповщицами: из-под ловких рук вылетали электрические розетки, патроны, выключатели. Отработав положенное время, бежали на занятия в техникум. А вечерами занимались кройкой и шитьем ситцевых платьев постояльцам общежития, по цене “рубель за штуку”. Швейную машинку брали у тети Гали — технички. Кройке и шитью их в детдоме научила Валентина Ивановна. Она говорила: “Девочки, когда-нибудь вам это обязательно пригодится!.. Вы же будущие жены, хозяюшки...” Девушки частенько с благодарностью вспоминали свой идеал женщины — Валентину Ивановну.

Но, несмотря на все усилия, денег не хватало, чтобы хоть как-то свести концы с концами: в столовой брали по полпорции супа, гарнир или кашу, чай и хлеб; а еще нужны были бумага, учебники, перья, ручки, чернила, кое-что из одежды, плата за общежитие... В кино и на танцы ходить было некогда, да и билеты купить не на что… Получив на работе отпуск, к Тане приехал в гости ее жених Ваня Шаприн. Его поселила в своей комнате техничка тетя Галя. И как-то вдруг Ваня выпалил:

— Таня, выходи за меня замуж!.. Бросай свою учебу, поедем обратно в Миргород.

— Что ты, Ваня?! Тебе же скоро в армии служить, заберут на три года. Ведь не успеешь выйти замуж, пойдут дети. А мне хочется, Ванечка, доучиться. Ты только не обижайся. Ладно?

— Ладно, — вздохнул Иван, — давай поженимся после армии.

Подруги учатся и работают. Сдают ПВХО, ГТО, ГСО и на значок “Ворошиловский стрелок” 1-й и 2-й степени. Полине понравился военрук, который преподавал эти дисциплины. Вскоре она выходит замуж и уезжает из общежития.

В начале 1941-го Ивану за добросовестную службу дают отпуск на десять суток. Он сразу примчался в Киев. Таня, увидев его в военной форме, растерялась, не сразу узнала любимого. Перед ней стоял подтянутый, черноглазый, розовощекий солдат. “Вот оно, счастье-то мое!..” — прошептала Татьяна. Они шли, взявшись за руки, по аллее парка, не замечая окружающих. Он и она. И больше никого...

— Какая же ты у меня, красивая, Танюша! Если уложить твои косы венцом на голове, ну прямо настоящая царевна! А глаза твои — синь озерная, тихие и ласковые, — ворковал на ухо Иван.

В ответ услышал:

— Какая уж там царевна?! Платье-то на мне не ахти какое...

— Вот поженимся, буду наряжать тебя, как царевну. Станешь Хозяйкой медной горы...— он вытащил из кармана гимнастерки бусы и надел на ее тонкую шею. — И туфли куплю лакированные, на каблуках.

— А что это за камушки?

— Уральские самоцветы. Пусть они всегда напоминают обо мне. Ты только жди меня, Танюша. Один год пролетел, осталось еще два, и мы уже никогда не расстанемся. Я так люблю тебя! И так боюсь потерять!.. — Иван обнял девушку и поцеловал.

— Вань, я тебя обязательно буду ждать…

Это была их последняя встреча.

 

Война

 

Однажды в общежитии к Татьяне подошла техничка тетя Галя:

— Таня, хочешь иметь мать?

— Как это, иметь мать?

— У меня есть хорошая знакомая, одинокая женщина. Ей уже скоро восемьдесят лет, зовут Домной Ивановной. Живет она в двухкомнатной квартире. Детей у нее нет. Я рассказала ей о тебе, что ты послушная, скромная девушка, умеешь шить, готовить. Выросла в детдоме. Домна Ивановна и говорит: “Пусть твоя Таня переезжает из общежития сюда, будет мне за дочку или внучку. Я бабка тихая, несварливая. Вдвоем все веселей”. Ну, как, Таня, согласна? Она обещала тебя прописать в квартире. Придет твой Ваня из армии, а ты ему этакий подарок преподнесешь. Поженитесь, вы будете жить в одной комнате, Домна Ивановна в другой.

— Конечно, я согласна, тетя Галя. Спасибо за вашу заботу обо мне!..

Вскоре Таня переехала жить к Домне Ивановне на улицу Горвице.

22 июня 1941 года началась война. Но еще никто не понимал, что такое война... Началась срочная эвакуация. С заводов вывозилось оборудование. Переправы были переполнены, забиты людьми с чемоданами, тюками. Но многие не верили, что фашисты войдут в Киев… В город начали прибывать раненые. Жители перестали спать, собирались толпами у подъездов домов, стояли на балконах, на лестничных маршах, обсуждая последние известия. Киев погрузился во мрак и горе...

Сосед Домны Ивановны, Потап Потапович, сказал, что пока еще есть время, нужно срочно идти по деревням и обменивать вещи на продукты, иначе в городе можно помереть с голоду. Впереди будет зима очень тяжелая. Домна Ивановна завязала Тане в узел свои платья, платки, две шали, отдала наручные часы. Намазала Танино лицо сажей с мелом, чтобы походила на старушку.

— Мало ли что может случиться в дороге?! Старушку не тронут... — так решила Домна Ивановна.

Старик взял с собой еще двух девушек-соседок, также обряженных под старушек, и они все вместе двинулись за город. По мосту перешли на другой берег и направились на Бровары. По деревням выменивали на тряпки крупу, муку, сало и благополучно вернулись в Киев. В следующий раз выбрали путь в другую сторону — на Борисполь.

Однажды, пробираясь через редкие сосновые посадки, они вдруг увидели солдата. Он сидел у стены окопа. Потап Потапович прыгнул в окоп! Солдат был мертв, наповал убит пулей в голову. Старик крикнул девчонкам, чтобы они помогли ему вытащить погибшего. Девушки испугались мертвеца, ни одна не двинулась с места. Наконец Таня взяла себя в руки, подошла и, стараясь не глядеть на молоденького солдатика, помогла его донести до ближайшей воронки. Потап Потапович достал из гимнастерки убиенного документы, положил себе в карман и, уложив воина в воронку, закрыл его лицо платком, присыпал песком, потом уже вдвоем забросали тело землей, сверху укрыв сосновыми ветками.

Таня стояла и плакала. Утер грязным пальцем выкатившуюся слезу и Потап Потапович. На сосенке, в самом низу, старик ножом соскоблил кору, нацарапал огрызком химического карандаша: Скворцов Сергей (Тула).

— Почему вы так низко подписали? — спросила Таня.

— Когда наши обратно начнут гнать оккупантов, могут снарядом сбить вершину дерева, да и ствол могут срезать, а комелек уцелеет. И мы, Таня, найдем своего Скворцова, похороним его честь по чести.

— Обязательно похороним по чести, — отозвалась Татьяна.

Борисполь обошли по железной дороге и, увидев по правой стороне село, направились к нему. Люди пустили их переночевать в сарай, накормили, обменяли товары на продукты. Хозяйка предупредила, чтобы возвращались в Киев не большаком, а шли по проселочным дорогам: народ видел, как немцы гнали по большаку колонну евреев. А кто по дороге попадался, его тоже загоняли в эту колонну. Вот так, “перебежками”, они добрались до Киева.

Девятнадцатилетняя Таня увидела солдат-оккупантов неожиданно, у площади Богдана Хмельницкого. Их было двое, с автоматами и “чугунками” на головах. Затаившись за углом здания, с опаской наблюдала за ними. Они развешивали на зданиях листовки — свои законы. Потом спокойно, вразвалочку, подошли к памятнику и уселись возле, разложив на бумаге хлеб с колбасой. Ой как Таня пожалела, что у нее нет гранаты! И от бессилия заплакала горькими слезами, причитая: “Где ж ты мой защитничек, Ванечка? Почему ты впустил немцев на нашу землю?” Не знала Таня, что ее Ванечки уже нет на белом свете, погиб на поле боя.

Лариса КАТАЕВА

Абакан

(Продолжение следует)