Словно гигантское крыло черного ворона накрыла страну весть о начале войны. Докатилась она и до маленькой деревеньки Несмеловки Казачинского района Красноярского края, затерянной в таежной глуши, где только начинал свою нехитрую жизнь Григорий Заболотский. В первые дни ушли на фронт отец и старший брат, да так и не вернулись. Брат погиб в 1942 году, отец — в 1943-м... Гриша вместе с другими сверстниками трудился по двенадцать часов. Времени хватало только на то, чтобы прийти домой, упасть на лежак в сенях и заснуть.

Сегодня ветерану войны Григорию Васильевичу ЗАБОЛОТСКОМУ исполняется 85 лет. Но в неотъемлемой для него офицерской манере держаться, вести разговор чувствуется крепкая закалка, что так и хочется спросить секрет его долголетия и оптимистичного отношения к жизни. Он прекрасно водит машину. Занимается активной деятельностью в совете ветеранов. И трудно поверить, что за его плечами нелегкое детство, фронтовой путь до самого Берлина. Долгие дороги послевоенных лет по странам Европы. А после — почти три десятка лет службы в органах государственной безопасности.

— Я из семьи долгожителей, — говорит Григорий Васильевич, — мой дед прожил 103 года. Бабушка дожила до 99 лет. В начале прошлого века мои родители переехали в Сибирь из Вятской губернии.

Я считаю, человек рожден для того, чтобы жить. Именно жить, а не прозябать: что-то творить, создавать, чем-то увлекаться. Словом, оставить после себя хороший след. Уметь ценить все. Не испытаешь плохого — не поймешь хорошего. Вот с такой житейской мудростью познакомил меня мой собеседник.

Действительно, все мы родом из детства. Как крепкий сибирский орешек закалялся молоденький паренек в зажиточной довоенной деревеньке в две широкие улицы, спускающиеся к речке Ягодке. Люди занимались сельским хозяйством и собирали в промколхозе живицу (сок сосны. — Л.М.). Деревеньку окружали богатые сосновые боры. Набирали живицу целыми бочками и отправляли в Красноярск на канифольный завод.

— Как потом оказалось, — уточняет Григорий Васильевич, — канифоль использовалась в военной промышленности. Сибиряки жили в основном своим хозяйством, сажали большие огороды, охотились. Ребятишки заканчивали четыре класса и шли работать в промхоз. Так принято было в ту пору.

И вроде жизнь текла своим чередом. Одними из первых на енисейском побережье услышали жители Несмеловки радио.

— Это был ящик с огромными батареями. Может, видели, — уточняет ветеран, — связист нес рацию, а за ним шел человек с этими самыми батареями. Вначале старики послушают радио в клубе, а потом — молодые люди. О пьянстве тогда никто не помышлял. Молодежь была другая. Пусть не такая образованная, но с крепкими устоями, традициями.

— О чем вы тогда мечтали, как хотели построить свою жизнь?

— Мы даже помечтать не успели. Война началась — мне было 16. Я хорошо помню тот день. В школе был телефон, туда позвонили, а потом вестовые понесли эту страшную весть по соседним деревням, бригадам, работающим в полях. Скоро все знали о случившемся...

Всех мужчин забрали на войну. А урожай-то надо собирать. Да и сбор живицы продолжать. Туда пошли женщины покрепче. А нам, ребятам, выдали одну жатку, три лошади. Мы тогда еще шутили про себя: “Бригада легкой кавалерии”. Работали от рассвета до заката, по 15 часов. Лошади не выдерживали — их отпускали пастись, а мы продолжали уборку. Перекусывали буквально на ходу, в коротких перерывах между работой.

Я не помню, чтоб ели мясо. Уж не говорю о колбасе… Ее вообще тогда не было. Мать давала кусок калача, который пекла сама, и литровую бутылку молока.

Помню, постоянно шли сборы денег, одежды. А какая там одежда? Самим нечего одевать. У меня были единственные рабочие брюки.

— И когда вы соприкоснулись с войной?

— В ноябре 1942 года меня вызвали в Казачинский райвоенкомат. Отправили в Красноярск, а оттуда в Ачинск, где дислоцировалось Киевское военно-пехотное училище. 12 февраля мне исполнилось 18, а 23-го я уже принял присягу.

— И вы, необстрелянные мальчишки, сразу попали на Курскую дугу?

— Не только мы, туда летом поехали все училища. Мы все были комсомольцы, я вступил в организацию в 15 лет. И у нас была только одна мысль — уничтожить врага.

Ехали мы туда около месяца, в основном по ночам. Днем поезд маскировали в тупике. Подолгу стояли в деревнях. Никто не знал, куда нас везут. За окном мелькали леса и дубравы. И однажды ночью раздалась команда: “Выходить с котомками”. Раздали карабины, дали по две гранаты. И лопатку. Я потом понял, какую роль она сыграла в армейской жизни. От обстрелов спасала только земля. Если что — не жалей сил, окапывайся. Две минуты хватало, чтобы укрыться в земле. На фронте быстро копаешь, не так, как в огороде. При необходимости копали окопы. Это, кто не знает, укрытие во весь рост с бруствером.

— На курской земле вы и получили свои ранения?

— Помню, расположились в селе Батурино. Кругом шли бои. Почти все небо закрыли вражеские самолеты. Бомба попала в старую огромную грушу, с нее упала рядом со мной крупная ветка, а меня оглушило ударной волной. Удар был такой силы, что я оглох, а из ушей потекла кровь. Потом, во время бомбежек, я всегда смотрел на командира роты. Он ложится, и я ложусь. А так долгое время был лишен слуха.

— Что происходило тогда на поле под Курском?

— Немецкое командование стянуло в этом направлении большие силы, надеясь захватить очень выгодный плацдарм на подступах сразу к нескольким областям, чтобы потом идти дальше, вглубь России. Большую роль здесь сыграл маршал Жуков, который сумел организовать правильную тактику боя. Перед его началом, как правило, час-полтора идет артподготовка, потом бомбардировка с обеих сторон. Ил-2 — легкие бомбардировщики — на бреющем полете бомбили мелкими бомбами. Казалось, между ними нет места — таким плотным кольцом они шли. За ними на высоте — крупные бомбардировщики. Их цель — попасть в дальний вражеский тыл. А вот после этого уже дается команда: “Встать и вперед!” Наша задача: бить врага и — на запад. Такая тактика войны. Но наши на два часа сумели опередить немцев. Враг сначала опешил — они не знали, что делать… Какое-то время даже ответного огня не было. Может, как раз у наших сил и не хватало, поэтому наши училища и прибыли именно туда. Началась эта битва 5 июля. Но в тот день мы были еще в дороге и подключились к боям чуть позже.

— Вы прошли всю войну. Столько пуль свистело над вами, как вы думаете, что спасло жизнь: солдатская осторожность, молитвы вашей матери или ангел-хранитель?

— Не знаю даже, хотя у меня было несколько таких случаев... Помню, перед Днепром расположились на ночлег. Был теплый хороший вечер. Впереди село, еще занятое немцами, а мы на опушке леса вырыли себе окопчики. Почистил я ружье, сел… О чем я тогда думал? Конечно, о матери, брате… И вдруг — щелк... Пуля попала в ствол моего карабина. Склонись я чуть ближе к оружию...

Второй случай. Мы взяли остров на Днепре, вышли через протоку к селу Батурино (теперь оно входит в город Киев). Вначале отбили несколько хат перед основным селом. Я присел у плетня, использовав его в качестве укрытия. И вдруг автоматная очередь. На моей голове была пилотка, натянутая по самые уши. И представьте, три пули прошли ровно по ней, словно срезав макушку. Я долго хранил эту пилотку, пока не потерял где-то в госпитале. Именно она мне спасла жизнь. Буквально один миллиметр отделял меня от смерти.

Но 23 сентября 1943 года меня ранило. Это была пуля немецкого снайпера. Я ведь себя с детства готовил в снайперы. У нас были охотничьи ружья, ходил в тайгу на белок, на уток. Брат работал в
Осоавиахиме, я и там занимался. Хорошо стрелял из винтовки. И вот я с этим снайпером “соревновался”, но, выходит, тогда он меня победил. У меня, помню, тогда появился мальчишеский азарт: я стрелял на малейшее движение в его укрытии. Но когда я по команде комвзвода побежал получать патроны из своего окопчика, он успел меня “отметить”. Пуля попала в крестец и прошла навылет. Потом был госпиталь. А позднее пережил еще одно ранение, правда, полегче. В ногу.

— Вы рассказали потом об этом своей маме?

— Нет, зачем? С фронта мы всегда писали кратко: жив, здоров, идем в наступление, бьем немцев. Нельзя было писать даже где находился и что делаем. Постоянно работала жесткая цензура.

— А как дальше сложилась ваша военная судьба?

— После второго ранения я закончил курсы “Выстрел” и попал в артиллерию. Лежал в госпитале с командиром дивизиона. Мы с ним подружились, и я попал в его дивизион. Это происходило уже на территории Польши. Мы там оборонялись несколько месяцев. Потом отбивали Краков. Нам была дана команда по самому городу не стрелять. Наша разведка знала, что окрестности его напичканы минами. После освобождения Кракова пошли к Берлину.

— Вы находились в логове врага. Что чувствовали наши солдаты?

— Мы понимали, что идем по территории противника, и думали только о победе. Это был 1944 год, уже открылся второй фронт. Хотя подробностей о действиях союзников не знали.

— Вы помните День Победы?

— Хорошо помню. Я тогда уже стал командиром взвода управления. Где-то 2 мая наша бригада стояла в Лукенвальде (это окрестности Берлина)... И вдруг поступает команда: в Прагу. Наша задача заключалась в уничтожении остатков вражеского сопротивления, в частности, армии Власова. По Альпам мы передислоцировались в Чехословакию. Удивили нас заасфальтированные высокогорные дороги. 8 мая мы добрались до пригорода Праги. Я поехал с группой в город, наши основные части находились на заводе “Шкода”. И в это время мне по рации вечером сообщили: “Победа!” Помню ликующую Прагу. Наши войска, все население вышли на улицы. Цветы, улыбки, подарки, поцелуи... Я с трудом выбрался из потока идущих. Надо было искать завод “Шкода” на окраине города, где находились свои. Американцы разбили завод до основания. Картина была как после страшного землетрясения. Пятьсот самолетов его бомбили.

— Зачем же нужны были такие крутые меры?

— Чтобы нам не досталось… Так же и Дрезден разрушили союзники. Сровняли с землей все промышленные районы, заводы с прилегающими жилыми территориями.

Нашел я своих ребят. Они меня встречают спиртом. Он у нас был, потому что спиртом заправляли транспорт. Машина на нем очень хорошо идет, без дыма. Было у нас и чисто русское изобретение. Вычистили от бензина одну бочку, как-то обозначили ее и там хранили под контролем командира питьевой спирт. Помаленьку пили перед обедом. Однако не было случая, чтобы кто-то напился.

— Когда же вы вернулись домой и что сулила вам гражданская жизнь?

— После Праги переехали в Брно, затем была Австрия, там стояли еще зиму с 1946 года на 1947-й. Потом наша часть переместилась в Крым. Я съездил домой в отпуск, который мне дали вместо награды.

А в 1947 году я вернулся к матери, узнал все новости и поехал в Красноярск за своим багажом. Зашел на вокзал, сел за столик выпить пива. Ко мне подсел капитан с околышами василькового цвета. Я тоже был в форме, поскольку гражданского костюма еще не приобрел. Разговорились. Он спросил: не было ли судимости, ссыльных в роду. Нет, говорю. И вдруг он предлагает: а ты не хочешь служить в органах НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности. — Л.М.)? Я, конечно, искал работу. Умел к тому времени только стрелять. А тут работа нашла меня сама. Заполнил кучу анкет. Через две недели оказался зачислен в штат. Так и прослужил в органах с 1947 года по 1976-й. Ушел в отставку с должности заместителя начальника отдела в звании подполковника (позднее президент России Владимир Путин присвоил звание полковника).

Поистине потрясающая судьба у Григория Заболотского. Казалось бы, после всего можно отдохнуть, пожить для себя. Но не тут-то было. Буквально через две недели после отставки он идет создавать Абаканский вагоностроительный завод, работает инженером на контейнерном заводе. А затем заместителем генерального директора по кадровому режиму.

— Работа была бешеная. Кадров не было. А завод надо строить, — вспоминает ветеран. — Мы собирали специалистов от Иркутска до Урала. Затем трудился в сфере “Интуриста”, на других предприятиях города работал. Без дела не сидел.

За все мои годы я убедился: прежде всего нужно быть человеком: честным и порядочным.

Люблю читать. Сколько себя помню, выписываю “Комсомольскую правду”, в свое время был знаком с ее корреспондентами — Монастырским и Стрельниковым. Они хотели написать обо мне, но тогда мне не хотелось вспоминать о войне. Да и чтобы передать, это надо пережить. Почувствовать тот дух, атмосферу... Вот только стоит ли...

Наверное, настало то время, когда каждого из них надо беречь, как самого дорогого человека. Потому что других таких у нас не будет. Трогательных и милых. Украдкой смахивающих слезинку воспоминаний, старающихся казаться бодрее, моложе, по-мальчишески озорными... Нам еще многому надо у них научиться: крепости духа, простой человеческой честности, любви к людям и Отечеству.

Любовь МИШИНА

Фото автора