Внутренне свободная, очень точная в поступках и поэтических образах, несуетная… И как Блок, много чего “приветствующая звоном щита”. Писать о поэтах, пожалуй, не стоит. Если открыть книжки — узнаешь лучше, тоньше — на уровне души и мыслей. А поговорить? С удовольствием, ведь 31 января нашей очень талантливой поэтессе Наталье АХПАШЕВОЙ — ровно пятьдесят (года она не скрывает принципиально).

 

Неизбежная “случайность” и несъеденный мышонок

 

— Наташа, смотрю на фотографию с родителями — ты поздний ребенок?

— Мама (и это ее первые роды) порадовалась мне в 43 года. Врачи говорили ей: “опухоль”, пока эта “опухоль” не зашевелилась… По маминой линии мой дедушка — Иннокентий Токмашов, его жена — Наталья Байкалова из Монока, видимо, казачка. А род отца, аскизских Ахпашевых, известен чуть ли не до двенадцатого колена, не у каждой принцессы такая родословная; но для наших палестин это явление рядовое, практически каждый хакасский род составил свое древо.

— Мама твоя, Нина Иннокентьевна, в своей области легенда…

— В 60-м, когда я родилась, мама работала главным врачом Аскизской районной больницы. Знаешь, эти пионеры хакасского здравоохранения действительно стали легендой: Гергенредер, Одежкин, Дягилев, Шовская, мама… Я не всех перечислила, но понятно, о какой общности или даже социуме идет речь. Кстати, первое, что я наверняка увидела, взглянув на белый свет — лицо доктора Мутица, который делал маме кесарево. Марк Константинович, отец мой, тоже из разряда “практических” профессий — финансист, работал в КРУ и ревизором на железной дороге.

— И к стихам твоим родители…

— Отношения не имели. Я уже в первом-втором классах что-то писала. Помнишь, этот хрестоматийный факт: стихотворение про мышонка, к которому мама-мышка приглашала разных нянек, а он им — “твой голос не хорош”, пока мать не позвала кошку, та и съела мышонка. Ничего себе мамаша, да? Я решительно переписала конец стиха, мышонок остался живым и даже непуганым. До сих пор не могу смотреть (и читать) все эти трагедии, даже мелодрамы. Душа не приемлет. Когда же стала постарше… Эх, наверное, как у всех — любовь. И вольница ребячья, помнишь? Никто ведь за ручку не водил, весь город наш, ближние горы, реки, все облазила и переплывала.

На каток — как на работу — каждый вечер к шести. Лед был жуткий, посерединке — взрослые парни “выпимши”, драки иногда случались. Один раз даже мне досталось, из-за пацана. Да уж, детство и молодость довольно бурные. Много чего хотелось “выразить”, но свои стихи той поры я серьезно не воспринимала. Хотя… Вот уже сейчас иногда приходишь в школу, а дети твои стихи читают. Слушаю и думаю: все-таки это надо более старшему возрасту. А я-то, когда их писала, не намного старше была.

— Был и некоторый литературный флер абаканской 11-й школы?

— Наверное. Годом старше здесь учился Юрий Черчинский, а практику вел Анатолий Кыштымов, я его помню: худенький такой студентик. Три писателя сразу “совпало”, да и совпало ли? Надо думать, неплохие учителя были. Но все же в школе я любила математику, физику. С этими пятерками мне была прямая дорога в Абаканский филиал Красноярского политехнического института (кстати, математический склад ума “дает себя знать” и в стихах); но прежде, по настоянию мамы, поехала в Красноярский мединститут, где меня благополучно “вернули” с биологии.

 

И князь Игорь привстал в стременах… тоже

 

— И постигла тебя, хоть и ненадолго, доля первопечатника?

— В 17 лет я стала наборщиком ручного набора в типографии, набирала текст по буковке, вроде революционных листовок. Так что история печатного производства через меня вся прошла. Потом я много чего успела. Поступила в Абаканский филиал Красноярского политеха (инженер-электрик), вышла замуж, родила первого ребенка — Сашу. Он вырос как бы между делом, на перекладных. И я училась, и муж Саша, и бабушка с дедушкой работали. Но я как-то не представляла, что возможно иное устройство жизни.

— А стихи?

— Стала обращать на них внимание, записывать. Однажды взяла и принесла свои труды в “Советскую Хакасию”, Леониду Борисовичу Городецкому (он потом признался, что поспрашивал меня на предмет того, сама ли я их написала). А потом попала в руки Эльвины Павловны Семеновой, та заказала мне журналистскую статью. Вот с тех самых пор и считается мой уже тридцатилетний журналистский стаж. (И семейный — тридцать. Два года назад мы разошлись с мужем… Правильно, как в море корабли, удачнее определения не придумали. Так что я теперь независимая, обеспеченная, но есть вредные привычки.)

— Считаешь это и точкой отсчета поэтического творчества?

— Осознанно когда начинается творчество? Когда есть выход на читателя, причем не на кого-то знакомого, а на “большого и непонятного”. Уникальное ощущение — впервые увидеть в газете свою фамилию. Сегодня есть Интернет, публикуйся на здоровье. Но именно пройти редакцию — это достаточно жесткий отбор, ты начинаешь верить в свои силы уже на основании мнения кого-то другого.

— Думаю, Абаканом признание твоего таланта не ограничилось?

— Да, еще учась в институте, повезла стихи в “Красноярский комсомолец”. Николай Еремин, поэт, прислал мне вызов на семинар молодых литераторов Красноярского края. Я уже к тому времени много читала работ по литературоведению — уже представляла, что я делаю, и уровень свой представляла. Но там я получила дозу так нужной поэту уверенности в себе.

Когда же вернулась, мама сказала, что меня ищет Михаил Еремеевич Кильчичаков. Я по детству помню: идет по улице Щетинкина представительный такой человек — кожаное пальто, шляпа. А мама из окна показывает: вот идет писатель Кильчичаков. И мне проще было стихи в Красноярск отправить, где я никого не знала, чем прийти в местное отделение Союза… Но зашла, отдала подборку Геннадию Филимоновичу Сысолятину. Хвалил. В какие-либо литобъединения я не ходила — некогда: институт, ребенок, творчество. К тому же я не всегда с доверием относилась к чьим бы то ни было правкам.

— Наташа, все же Хакасия в твоем творчестве даже не то чтобы лейтмотив, а какое-то основание или фундамент?

—Тема Хакасии есть явно, хотя само слово “Хакасия” нигде не встречается. Отец возил меня в свое родовое гнездо — Анчыл-Чон, за Верх-Аскизом (этномузей Казановка тоже там). Тема Хакасии окрашена у меня некой древней поэтикой (или поэтикой древности?) Ковыли, изваяния, само дыхание мудрой земли, лошади… Все это идет из Анчыл-Чона.

И не только. Как-то я взяла туда с собой книжку Зория Яхнина, залезла с ней на амбар для полного обзора… Что-то в моих ранних стихах есть яхнинское. Потом уже, в Красноярске, мы познакомились, я ему пришлась по душе. Позже и общая книжка вышла (как говорим, “братская могила”) — сборник “Живая листва”. Это моя первая книжная публикация. Вообще в красноярской литературной школе своя особенность, что-то в ней просвечивает. Индивидуальность. Кстати, все литературоведы обычно ищут у поэтесс “связи” с Ахматовой, Цветаевой, да? Цветаева ломала строку, и я училась у нее ломать строку, эта техника, она сама по себе нарабатывается.

— Ну и, конечно, Литературный институт…

— Я слышала, что он есть, но для меня был чем-то… запредельным. Михаил Еремеевич Кильчичаков очень даже при чем был: обещал “замолвить словечко”. И тем не менее я не добрала одного балла: к имеющим высшее образование требования были повыше. Я разозлилась, наверное, и уверенно поступила на другой год. Уже учась заочно, стала работать в “Советской Хакасии” выпускающей и ревизионным корректором — с подачи Семеновой.

— Любовь к электричеству побоку?

— Не сразу. Работала (пусть не по порядку излагаю) инженером Усть-Абаканского управления оросительных систем, мастером на “Крастяжмаше”. В Красноярске же родился второй сын — Дима. Был и такой эпизод. Мы на какое-то время уехали к родителям мужа в Алма-Ату, я там работала в статуправлении Алма-Атинской области, отвечала за товары народного потребления. Отчеты — ежемесячные, квартальные.

— Не скучно?

— Что ты. Цифры, красота цифр — эти таблицы я люблю. Я уже программу специальную разрабатывала для автоматического счета…

— Почему же уехала?

— Честно говоря, жару я переношу хуже, чем холод. Но красота там своя… Особенно ранняя зима: листики еще зеленые и снег шапками на них, воздух же такой, что… Да, стихи об этом есть. Но Хакасия — она моя, понимаешь?

— Да и поближе к Слову?

— Не только “абстрактно”-поэтическому. Это был период, скажем так, глубокого осмысления “Слова о полку Игореве”… Помню, работала я выпускающей в “Советской Хакасии”. Ежегодный Союзный договор был уже сверстан, ждали только “отмашки” Москвы, чтобы подписать номер газеты в печать. Ждали, ходили балду пинали по типографии. Включили маленький черно-белый телевизор — и вот оно — путч 91-го года. (Газета с договором накрылась). Смотрю — и мне страшно. И вспоминаю свои “Трудные повести”, поэтический пересказ “Слова о полку Игореве”. Думаю, как угадала! “Трудные повести” — в них я по-своему обратилась к “Слову”, пыталась стихотворно выверенно переводить, значит, что-то такое носилось в воздухе. Дописала до строки “Колеблется отеческий престол”, и работа застопорилась конкретно (но к 91-му большая часть “Трудных повестей” уже была). Дописалось, когда война в Чечне началась. Князь Игорь и Игорь Ахпашев. Совпадение, да?

— Вряд ли совпадение.

— Несмотря на мое мышление в русле диалектического материализма, жизнь мне преподносила немало таких “совпадений”. Трактовать можно по-разному. Предвидение? “Накаркала”? Однажды я разозлилась на одного человека и пожелала смерти его любимому животному. Оно сдохло в течение недели. Подумала, что права древняя мудрость: язык надо держать на замке, а мысли в чистоте. Уж как оно там трактуется в высших сферах, но лучше помалкивать. И не дай бог кому зла пожелать или ляпнуть что ни попадя.

Просто, когда одно совпадение на другое совпадение, начинаешь нервничать, а поэты, они народ впечатлительный. Ближе к творчеству? Пожалуйста. Моя первая книга, где “Солярный знак хорошее тавро”. Я не знала, что позже солярный знак станет гербом Хакасии.

 

Труд уровня мирового, или Десять лет под знаком “Хан-Тониса”

 

— Наташа, каков сегодня твой лирический багаж?

— Я все рассчитывала по “математической” привычке. Раз в три года я накапливала три авторских листа, на книжицу достаточно. К пятидесяти годам — четыре книги стихов (последняя — “Кварта”), несколько сборников переводов, публикаций от Тувы до Москвы и дальше. В прошлом году вышла антология современной поэзии, антология литературы народов России — там у меня достаточно большие подборки (даже один рассказ есть в прозе на… гинекологическую тему), публикации в “Литературной газете”, “Литературной России”…

— Выкладывай свой козырь к юбилею.

— Сейчас, с небольшим выходом из-за печки... Была незапланированная работа с переводами и незапланированная же кандидатская диссертация. Все последние десять лет прошли под знаком “Хан-Тонис на темно-сивом коне” — переводе на русский язык хакасского героического эпоса в интерпретации Моисея Баинова. Еще в девяностые начали, когда я была председателем Союза писателей Хакасии, и Моисей Романович принес свою поэму. Несколько фрагментов из нее я перевела для сборников, и довольно удачно. Думала, все на этом.

Но… Судьба рассудила иначе и оказалась права. Мы регулярно встречались с Баиновым в Союзе писателей: он читал “Хан-Тониса”, тут же переводил и объяснял суть (как он рассказывал!), а я тут же печатала на машинке. Сам подстрочник, текст как “документ” — штука лохматая. Я увлеклась его художественным переводом на русский. Но Моисей Романович умер, работа прервалась. Я думала тогда: вот выйду на пенсию, перестанет текучка давить — и буду наслаждаться, просто-таки ювелирно заниматься этим эпосом. Видишь ли, когда пишешь свои стихи, — это твои идеи, твои образы. А тут надо максимально точно и красиво выразить на другом языке идеи героического эпоса, передать заложенные там мощные образы. Чисто профессиональное удовлетворение получаешь.

— И как же продолжилась работа?

— “Хан-Тонис” стала мне читать, объяснять и переводить для подстрочника Галина Григорьевна Казачинова: опять начались ночь-полночь “героические посиделки”. Уже был стиль перевода, “набитый” с Моисеем Романовичем.

— Было бы просто недопустимо, чтобы твои теоретические наработки по переводу, огромный сравнительный материал не вылились в научную работу.

— Аспирантура в ХГУ открылась как нельзя кстати, я к тому времени уже в пресс-службе университета работала. И диссертацию писала, как всегда, работая где-то, и еще где-то, и еще… По жизни так. Тема ее — “Переводческая традиция хакасского эпоса”. Начинала этот труд под руководством Виктории Алексеевны Карамашевой. Я действительно еще до работы над диссертацией проштудировала все имеющиеся десять переводов героического эпоса: Сысолятина, Майногашевой, Волобуевой, Преловского, Солоухина… Переводы эти еще никто не анализировал. Читаю, мне не по душе; потом дошло, в чем там дело: авторы активно использовали стилистически сниженную лексику, которая характерна для поэтических сказок (а еще Моисей Романович говорил: “Наташа, это не должно быть на сказку похоже…”). Я же писала так, как привыкла писать о древних богатырях — словом поэтическим.

К тому же и образы в “Хан-Тонисе” иные. Например, хакасский правитель-богатырь (в отличие от русских былин, где Илья-Муромец — “от народа”) обязан, если уж родился правителем, защищать свой народ, выехать в поле даже на последнюю битву. И это — норма. Ничего особенного в этом нет. Правитель тогда идеальный и хороший, когда поможет своим слабым. И когда чужого хана победит, заберет из плена свой народ и не угонит чужой народ к себе. Это по-хакасски... Конечно, тема для специального разговора, скажу лишь, что все нравственные качества, например, почему надо помогать ближнему, все заложено в героическом эпосе. Что требует особого стиля.

Защищалась в Литературном институте в Москве. Руководителем стал Владимир Иванович Гусев, доктор филологических наук, специалист по текстологии и председатель Московской писательской организации, а Виктория Алексеевна — научным оппонентом (ведущая организация — ХакНИИЯЛИ). Специальность — текстолог — редкая, но, надеюсь, со временем я буду востребована в ХГУ как преподаватель.

— Сегодня школьники и студенты изучают твое поэтическое творчество, но самое время тебе поделиться, трудно подобрать определение, скорее, философией перевода, подходит? Есть еще достаточно проблемная “практика” развития национальной литературы как таковой...

— А с этим я столкнулась в полный рост на посту председателя Союза писателей Хакасии. В это время сломалась система, когда вся региональная литература держалась на федеральном бюджете. Сломалась — и здравствуйте! Это очень тяжело — ответственность за писателей (причем не только поиски спонсоров). Если миллионная аудитория русскоязычных читателей не “досчитается” нескольких имен, не страшно. А хакасский читатель в количестве десяти-тридцати тысяч? Так что авторы, пишущие на хакасском, — товар штучный. Чтобы развивать хакасскую литературу, надо материально поддерживать каждого нашего писателя. Другое дело, много или мало можно было сделать на посту председателя, но, повторю, ответственность, мало сказать, чувствовалась: день и ночь с ней живешь.

— Как-то отразилось на характере? У тебя даже стих есть, где говоришь о себе как о “вечном двигателе”?

— Было такое чувство. Даже комплекс вины, если ничего не делаю. Положительные же эмоции — от очередного законченного дела. Какое-то время проходит, вновь вина. До очередного удовлетворения очередным же результатом. Начинаю сегодня с этим бороться, уже на сознательном уровне. Появилось даже, может быть, больше любопытства к себе, вещам, косметике. На лирику пока не тянет, передышка, что ли, — долг выполнен.

— А планы есть?

— Мечтаю заняться прозой, начало есть, и сюжеты “закрученные”. Не только чтобы форму не потерять. Главное, в какое время я жила и живу (одних “исторических формаций” немерено плюс информационная революция). И о том, что вокруг происходит, я какие-то “заметушечки” для себя делаю. Не думаю, что будут опубликованы, во всяком случае при моей жизни.

— Как и положено порядочному классику… И все же какая тенденция мира сегодняшнего тебя “бьет по голове”?

— Когда человек снимает с себя ответственность. Возьмем крайний случай — киллеров. Если человеку заплатили, он начинает работать как бы на автомате, он тут “ни при чем”. Или ограбил кого-то, мол, “деньги нужны на операцию” и так далее. Или человек может защитить другого, но не делает этого, беспокоясь даже не о шкуре своей, а о кресле, допустим. Самое в этом “перевернутое”: общество смотрит на такое — и прощает. У нас так принято! Но ведь в любом случае грех на “исполнителе”. Ты это делал — сам. Если ты кого-то убил, то это ты убил, а не потому, что заплатили или “обстоятельства”. Если ты считаешь, что должен учить и кормить своих детей, — это ты считаешь и ты не должен ждать от них благодарности (если не будут благодарны, это твой недочет в воспитании). И что бы ты ни сделал, спросится именно с тебя и по полной мере. Короче, мы теряем ответственность за “я”.

Это касается и руководителей всех рангов. Считаю, что руководитель прежде всего должен быть сильным, а уже потом добрым. От-ве-чать за свои действия. Ведь смотришь на человека, и все равно видно, или это сила от кресла, или, действительно, внутренняя сила. К слову сказать.

— Ну и к слову же о действительном богатстве — твоих годах.

— Отвечу лирикой. Которая для меня в конкретный сегодняшний день — настроение и “идеология”: “И вот еще одна зима долой — / остатние деньки пускай лютует, / с последним вдохновением бушует, / тоскуя над родимой стороной. / А мы с тобой…/ Мы выжили с тобой”.

Я своими пятьюдесятью горжусь. У меня вот оно богатство — все мои томики. Награды? “Заслуженный работник культуры Республики Хакасия”, почетные грамоты президиума Союза писателей России, министерства образования Хакасии, медаль Кемеровской области “За особый вклад в развитие Кузбасса” (я ее называю “За оборону Кузбасса”, очень это было неожиданно), и именно за “Хан-Тонис” от совета старейшин Хакасии получила орден “За благие дела”. Так что упакована по самое не хочу.

Есть, конечно, и более “плодовитые” писатели, тот же Борис Акунин. Но когда я сверху томиков стихов положила богатырское сказание “Хан-Тонис на темно-сивом коне” — знаю, могу с одним этим спокойно остаться.

Беседовала

  Татьяна ПОТАПОВА

Фото Марии ПОТАПОВОЙ