Немецкому фотографу незачем было сглаживать острые углы, он с явным удовольствием снимал хорошо одетых, сытых немцев, лежащих в засаде или хвастающихся добытым оружием. И брошенную в непролазном болоте русскую технику, голодных, опухших детишек и сосны, на которых в человеческий рост не было коры — ее съели.

Фотографии говорят гораздо больше, чем скупые слова Андрея Устиновича Грязина: “Ели все, что можно было, да и что нельзя”. Он с товарищами вырвался из окружения под Мясным Бором.
И — уберем пока подальше эту невеселую картинку.

А сколько их еще?

 

Двое за одного

Большая, как это водилось тогда, семья Андрея Грязина, где он был самым старшим, насчитывала семерых детишек. Немолодые уже родители прочно обосновались в Идринском районе.

Андрей от родительского гнезда далеко не улетел — отправился учиться, как подрос, за 20 километров в Минусинск, в педучилище. Когда началась война, он как раз заканчивал второй курс. Их, студентиков, должны были сразу забрать на фронт, но дали два дня — сдать последний экзамен, а потом еще три, чтобы попрощаться с родными. Андрей к семье пошел пешком, да не по дороге, делавшей изрядный крюк, а напрямик, через гору. Для молодого, увлекающегося спортом юноши это не составило труда. Ходить ему предстояло еще много.

Из парней со средним и незаконченным высшим образованием сформировали лыжно-истребительный сибирский батальон. Полтора месяца учили, вокруг Минусинска на лыжах два раза бегали. Потом приехал военный начальник. Он дал команду на отправку. Новобранцев дополнительно обмундировали — дали лыжи, белые халаты; хорошо покормили в дорогу.

А дорога была дальняя, конечным пунктом стал Калининский фронт. Взяли Калинино, некоторые села, но особенно помнится Андрею Устиновичу село Мокрые Нивы.

— Мы на лыжах шли 300 километров к месту наступления — и все за один день, — вспоминает он. — Идешь, идешь, уснул, во сне с дороги сворачиваешь, тебя догоняют, лыжной палкой стукнут, чтоб проснулся, и опять бежишь на место на свое. Пришли. И вот чуть брезжить начало — команда: “Встать! Вперед, за Ленина, за Сталина, за Родину!”

Короткими перебежками, по-пластунски добираемся до села. Конечно, нас встречали — из автоматов, из пулеметов. А у нас на двоих одна винтовка. Народу много мобилизовали, а вооружить всех не было возможности. Если упал один, у него и возьмешь винтовку, а раненые сами отдавали.

Так подобрались бойцы совсем близко, так что надо было просто бежать, не останавливаясь, потому что немцы били прицельно, уже не очередями наугад, а одиночными выстрелами.

Село, конечно, взяли. Но ценой очень больших потерь. Из батальона (а это четыре специальные роты — молодежь, сибиряки — по 120 человек!) осталось 86 человек. Командующий армией приказал в наступление их больше не посылать, а пополнять так называемые танковые десанты.

 

Книжный дождь и взрыв, который не состоялся

Старый Новгород, который расположился на берегу реки, небольшой, в отличие от Нижнего Новгорода, хотя и старинный. Два года фашисты держали там оборону.

Наши войска стояли на противоположном берегу, под прикрытием леса, от которого до воды — 800 метров открытого пространства. Два раза шли они на приступ, и оба раза атака захлебывалась. Благо дошло до кого-то из старшего командования не пытаться идти в лоб, а обойти с двумя взводами по лесу, там пересечь реку и зайти с тыла. Всю ночь пробирались вдоль железной дороги к городу, и перед рассветом началась еще одна атака. Естественно, между обеими частями осаждающих была договоренность — как только начнут заходить те, что с тыла, оставшиеся на другой стороне реки должны штурмовать.

Наступающих немцы заметили, конечно, открыли по ним огонь — минометный, пулеметный. И тут очень выручила самоходная артиллерийская установка, которая двигалась вместе с взводами. Артиллеристы заметили, откуда били минометные батареи, и дали шесть точных выстрелов. И пока у фашистов царила неразбериха, бойцы подползли совсем близко к линии обороны. А наши уже через реку переправляются. Причем лодок, человек на десять каждая, приготовили всего несколько, а остальные солдаты кто доску взял, кто бревешко — лишь бы на воде держало, — и пустились вплавь.

Перед таким двойным напором немецкая оборона не устояла, кто успел, бежал из города. Правда, напоследок устроили большую пакость — взорвали храм, стоявший в Старом Новгороде. Храм старинный, с богатой библиотекой, которую силой взрыва разметало по округе. Книги были разные — большие, маленькие, разных цветов, но содержания все духовного, и, естественно, написанные на старославянском. И — удивительно — даже в самых маленьких книжицах размером с ладонь каждый уголочек каждой страницы был любовно покрыт позолотой, как и буквицы.

Конечно, солдаты, что могли, разложили по карманам — не корысти ради, а чтоб было что почитать в окопах, как-то отвлечься, а может, и в надежде, что защитят их старинные молитвы. Андрей Грязин в ту пору уже командовал взводом. Узнал, что такое дело, и понял, что если работники НКВД прознают о книгах, то могут за это серьезно наказать. Собрал он своих и говорит:

— Видите деревья растут в сторонке? Их сохранят. Так вот сделайте ямочку, сложите книги туда, закройте, чтобы ни дождем, ни другой непогодой их не попортило. Кончится война, тогда вернемся сюда, и если храм восстанавливать будут, строителям преподнесем.

Кстати, колокол церковный сохранился, потому что немцы его сняли, поставили у железной дороги, намереваясь, видимо, увезти в Германию. Высокий, выше человеческого роста, вчетвером не обхватишь, так он и остался стоять у путей.

Наши заняли город, нужно было располагаться. И командир батальона распорядился разместиться в одном из многочисленных небольших староновгородских домов на втором этаже. Лейтенант Грязин послал одного из бойцов туда осмотреться. Остальным ребятам тоже было невтерпеж уже глянуть на свое будущее место обитания, но Андрей их не пускал — вот вернется посланный солдат, тогда... А пока его не было — прогуливался внизу, зашел случайно за лестницу — ой, боже ты мой, а под нижней ступенькой стоит противотанковая мина, да так, что доска ступени как раз над взрывателем. И только благодаря тому, что один солдат пошел, да не бегом, а спокойным шагом, мина не взорвалась. А так и домика бы этого не было, и в живых никого не осталось.

Лейтенанту Грязину за предусмотрительность вынесли, конечно, благодарность.

 

Мешок с “кукушками”

Блокаду Ленинграда пытались прорвать несколько раз. В конце 1942 года в дело вступила 2-я ударная армия. На небольшом участке войскам удалось продвинуться вперед, но потом начались проблемы с боеприпасами, продовольствием, а главное — место прорыва никак не удавалось расширить. Армия угодила в “мешок”.

В составе 2-й ударной армии взвод Андрея Грязина стоял в небольшом бору. Долгое время младшие офицеры не получали никаких команд сверху. А обстановка была самая что ни на есть напряженная: над бором все время летали “мессершмиты”, которые незамедлительно бросали бомбы на любое движение или стреляли из пулеметов, немецкие разведчики-“кукушки” тоже все время наблюдали за кромкой леса, так что выходить на открытую местность было очень опасно. Вперед никто не двигался, назад дороги не было. “Кинемся, бывало, небольшой командой, а они, черти, сразу по нам из пулемета, с дерева”, — вспоминал Андрей Устинович. Но была в таких вылазках и польза — наши узнали, в каком месте у них есть шанс прорваться.

Собрались храбрецы, те, кто хотел выйти из окружения, нашли себе вооружение — два карабина и два автомата ППШ,  и договорились — как только немецкие разведчики их заметят, стрелять, стараясь заставить противника прекратить огонь или даже сбить. Удача сопутствовала группе — одного из разведчиков по каким-то причинам на месте не оказалось, а второго удалось сбить. Более того, бойцы обнаружили “кукушкино гнездо” — землянку рядом с одним из наблюдательных пунктов, где фашисты хранили свои запасы одежды и, самое главное, еды. В последнее время самым питательным, что ели наши солдаты, были листья деревьев, а тут — жестяные банки с мясом, салом, сухари.

И все-таки обратный путь дорого им дался — приходилось идти через вражеские войска, от истощения сил на то, чтобы бежать, не было. В конце концов они добрались до армейского госпиталя. Первыми их встретили люди из НКВД. И только после обстоятельного допроса “как, почему, откуда?” отпустили.

 

Красный флаг над окопами

Довелось Андрею Устиновичу и еще раз прорывать Ленинградскую блокаду. В памятном январе 1943-го двинули их к городу на Неве. Сперва по узкоколейке в вагончиках, потом вагоны долой — и вдоль дороги пешком. Заходили со стороны Пятого поселка.

Долго подбирались под огнем, перебегая из укрытия в укрытие. А потом — перебороли немецкие силы, те стали уходить лесом. Когда поселок был занят, поступила еще одна команда — прочесать округу. Грязин отправил шесть человек из своего батальона.

Никого живого нет, доложили. Один убитый на взгорке (но туда соваться уже не стоило — могло зацепить), второй чуть ниже на склоне.

Один из наших солдат подошел, пнул его — мертв. И только они это сказали, как там, ниже по склону, из бывших немецких траншей бойцы выглянули и кричат: “Эй, братва! Ленинградцы красный флаг показывают. Смотрите, красный флаг!” Никто и не думал, что они так близко.

— Мы приподнялись посмотреть, — вспоминает Андрей Устинович. — А немец, сволочь, автомат под себя подложил и притворился мертвым. Как только наши ушли, приподнялся маленько, автомат вытащил, смотрит: а мы из траншеи выглянули все. И он дал по нам длинную очередь, а потом в себя выстрелил. Одного убил, троих ранил, в том числе и меня — в ногу.

 

Закованный в гипс

Ранение было уже даже не второе. Самое первое и самое серьезное Грязин получил еще под Мокрыми Нивами. Тогда немецкие минометы ориентировались на наше орудие, а досталось прежде всего людям. Рана в бедро на два месяца уложила Андрея Устиновича в госпиталь. Его до самых подмышек заковали в гипс, естественно, ни о какой подвижности и речи быть не могло.

Именно тогда и произошел, на современный взгляд, довольно курьезный, но могущий иметь серьезные последствия случай. Одна из медсестричек, которая частенько подходила к кровати молодого раненого, достала однажды зеркальце — на себя взглянуть. Андрей и попросил — дай, мол, и мне, сто лет уже себя не видел. Но даже посмотреть толком не успел — кто-то случайно отвлек, зеркальце выскользнуло из ладони и прямиком на грудь, а уже оттуда — под гипс — кровать-то наклонная. Попытки достать зеркало привели лишь к тому, что оно еще дальше скатывалось, остановилось только где-то в районе живота.

И все бы ничего, но медсестра не на шутку перепугалась: этот незначительный проступок мог грозить ей серьезными проблемами. Юноша благородно решил ничего врачам не говорить, да только по прошествии недели организм сказал все сам — поднялась температура, резко ухудшилось самочувствие. Естественно, гипс пришлось распиливать, злополучное зеркальце доставать. Там, где оно соприкасалось с телом, кожа была красной, а на месте уголков уже появились ранки. Для доктора пришлось сочинить убедительную историю, которая никого бы не делала виноватым, — ни соседей по палате, ни недоглядевших санитарок.

Второе — и на удивление легкое — ранение лейтенант Грязин получил, когда с товарищами выбирался из-под Мясного Бора. Сперва его отправили в Москву, в распредгоспиталь, а оттуда — в Нижний Новгород. Там продержали недолго, отправили в батальон для выздоравливающих. Самым замечательным в этих батальонах было то, что военным можно было, а точнее, почти предписывалось много ходить, им выдавали пропуска, и те отправлялись бродить по городу. У военных, помимо всего прочего, была уникальная возможность общаться с девушками, да хоть просто увидеть их. Вот так и ходили-бродили целыми днями.

А ленинградское ранение стало воистину судьбоносным. Тогда пуля прошла навылет через икру. В Ленинграде в госпитале ногу загипсовали. Но что-то с выздоровлением не заладилось — плохо больному, давление высокое. Тогда его снова в операционную, рану вскрыли и нашли там четыре крохотные крошки кости. Их вынули, и Андрей пошел на поправку. Но не это было самым значительным в том госпитале.

 

Катюша

В это время солдат стали посещать девушки-ленинградки. Они приходили, чтобы просто какими-нибудь новостями поделиться, хорошие слова сказать. И вот как-то раз одна из девушек опустилась на стул возле койки лейтенанта Грязина. И говорит:

— Зовут меня Екатериной, а как ваше имечко и отчество?

— Отчество не скажу, пусть тайной будет, а зовут меня Андрей.

— Андрюша?

— Да, если хочешь, дак Андрюша.

И вот как приходят кучкой, она сразу — к новому знакомому. Через месяц стал он ходячим и уже смог ее встречать, провожать немного.

— Придет, пообщаемся, посидим, — с улыбкой вспоминает Андрей Устинович. — А потом как-то так получилось, что я руку положил ей на плечо, она меня за руку взяла, прижались поближе и поцеловались. Ну что сделать?..

И вскоре снова в батальон для выздоравливающих на 12 дней. Лейтенант знал, когда у Кати работа заканчивается, они гуляли в Екатеринбургском парке, сидели на сохранившихся, а кое-где и восстановленных скамейках, а там и пожениться решили.

Свадьбу сделали соседи, молодого мужа отправили служить на Карельский перешеек. Благо майор в штабе знал, что у Грязина жена в Ленинграде, и чуть какое поручение — отправлял в город его.

 

Семейный портрет

На Карельском перешейке встретил Андрей Победу. Был он в тот день дежурным по части, сидел на втором этаже. Вдруг из репродуктора — громкий голос. Лейтенант — к окну, сел на подоконник. Услышав радостную весть, он вытащил пистолеты и трижды выпалил в воздух. Конечно, переполошил всю часть, но за крик “Война кончилась!” ему этот переполох простили.

Однако служба Грязина еще не завершилась, потому что сначала демобилизовали старичков, которых, собственно, и не должны были брать по возрасту. Потом дошел черед до специалистов народного и сельского хозяйства, учителей, инженеров... В общем, из полка собрали только один батальон. Потом пришло пополнение из Киргизии, Туркмении, Казахстана, новобранцев нужно было обучать всем военным премудростям.

В 1947 году Андрею дали отпуск. Домой приехал и был по-настоящему потрясен. Мать с пятью детьми голодные, оборванные, почти на грани гибели. Тут явно не хватало мужских рук, а взяться им было неоткуда — детишки еще маленькие, отец не дожил до Победы всего девять дней, а второй по старшинству брат Ваня погиб под Астраханью. Конечно, Андрей все время посылал семье больше половины зарплаты — а получал он тогда 350 рублей, да только тут маленькая булочка хлеба стоила 120 — 150 рублей.

Просто необходимо было демобилизоваться, но за первый рапорт с подобной просьбой Андрею уже сделали выговор с занесением в личную карточку. Нужно было что-то убедительней слов. И тогда решил Грязин сфотографировать свою семью, договорился с местным военруком, настроил домашних — оденьтесь, мол, похуже, сидите согнувшись. Невозможно упрекать его за эту маленькую хитрость, ведь без его поддержки мать и детишки могли действительно погибнуть.

С карточкой, с копиями похоронок на отца и брата отправился лейтенант к командиру полка. Тот взглянул и пообещал сделать все, что в его силах, чтобы помочь. И через полтора месяца пришел пакет с ответом: “Удовлетворить ходатайство на добровольную демобилизацию Грязину Андрею Устиновичу, 1923 года рождения...” Командир полка распорядился обеспечить демобилизованного всем, чем только можно: ему выдали дополнительное обмундирование, материальную помощь, еще одну зарплату...

Вот только одна серьезная беда случилась у Грязина. Его молодая жена Катя отказалась ехать в Сибирь. Точнее, сперва-то она соглашалась, а после суровая мать и сестра переубедили. Описывать семейную сцену ни к чему, тем более что был у них в ту пору уже и маленький сынок, которого разорвать нельзя. Об одном жалеет до сих пор Андрей Устинович — не было тогда рядом с ним терпеливого, мудрого человека, который дал бы верный совет. У него же взыграла молодая кровь, и он тотчас после этого разговора ушел на вокзал. Нужный поезд пришел как по заказу совсем скоро.

Дома Андрея Грязина сразу поставили заведующим учебной частью в детский дом, а в соседнюю школу — преподавателем физкультуры и военного дела. Сам наладил хозяйство — купил поросеночка, телочку. В общем, все пошло, как следует.

Долгие годы он отдал школе, говорит, очень любит детишек. С ленинградской женой пришлось развестись, но уже тут он нашел себе другую Катеньку, с которой и прожил в Абакане до самой ее смерти. Дети, внуки, ученики, коллеги — множество снимков в семейном альбоме. И они, светлые, радостные, заслоняют те мрачные картинки войны, которые до сих пор хранятся в памяти у Андрея Устиновича Грязина.

Вера КОЗИНА