Имя Людмила, означающее “милая людям”, этой доброй, чуткой к чужой беде женщине очень подходит. Людмилу ВАСИЛЬЕВУ, председателя общественной организации “Союз Чернобыль”, хорошо знают не только в Хакасии, но и за ее пределами. Нелегкая доля вдовы военного чернобыльца выпала этой жизнерадостной женщине с мягким украинским говором. Оставшись в 46 лет с тремя детьми, она не опустила руки, столкнувшись с бюрократизмом чиновников. Отстояла свои права по закону Российской Федерации. Теперь Людмила Викторовна помогает добиться справедливости искренне любимым ею чернобыльцам, поровцам (участники подразделения особого риска), семипалатинцам — всем, кто грудью закрыл ядерную амбразуру или пострадал от радиации.

 

Профессия — сапожник

— Родилась я в Биробиджане, — рассказывает Людмила Викторовна. — Но родиной считаю город Синельниково Днепропетровской области, куда меня и брата мама привезла совсем крошками. Когда окончила школу, решила поступать в педагогический институт: мне нравилось заниматься с детьми, чувствовала, что педагогика — мое призвание. На экзаменах недобрала два балла, расстроилась, что не смогу посвятить себя любимому делу. Однако судьба готовила иное.

Как-то раз на здании профессионального училища прочитала объявление, что ведется набор на фотографов, парикмахеров и сапожников. Первые две специальности меня не привлекали. А вот профессия сапожника чем-то зацепила. Поговорила со специалистами, посмотрела на работу в цехах. И через два года уже работала в комбинате бытового обслуживания (КБО) — ремонтировала обувь. Окончила училище с красным дипломом, имела высший седьмой разряд.

— Много было девочек на этом отделении? — спрашиваю я.

— Большинство. Парни почему-то не хотели учиться на сапожников. Да и однокурсницы мои после замужества меняли профессию. Мне же моя работа нравилась.

В восемнадцать лет я вышла замуж, но с первым мужем рассталась еще до рождения дочери Наташи. Не судьба. А вот с Сашей, Александром Геннадиевичем Васильевым, прожила 25 лет.

 

Половинки одной судьбы

— Первый раз своего будущего мужа увидела в автобусе, — вспоминает Людмила Викторовна. — От организации выделили на выходные транспорт, чтобы рабочие отдохнули у Каспийского моря. Дочку с собой не взяла: двое суток на солнце трехлетний ребенок не вынес бы. Зашли в автобус с подругой. Видим, сидит парень. Рыжий, волосы как огонь пылают. Я подружке шепчу: “Кто же за такого красного замуж пойдет?” Оказалось, что это моя половинка.

Саша работал в том же КБО, что и я, шофером. После выходных привез мне товар — кожу на обувь. Пригласил на свидание. Встретились, поговорили. Я не стала скрывать, что у меня есть дочка. А он ответил, что знает об этом. Поженились. Через два года у нас родился сын Гена. Назвали его в честь Сашиного отца. Об этом мудром, добром, справедливом человеке остались лишь хорошие воспоминания. Ко мне, как к невестке, относился исключительно как к дочери. Геннадий Александрович сам вырастил детей: жена его умерла, когда Саше было 14 лет, а его сестре Ольге — восемь.

С первого дня мы с мужем стали жить самостоятельно. Квартиру снимали: в то время это было недорого. Через полгода Александра как лучшего шофера КБО порекомендовали в военкомат на учебу в школу прапорщиков. Посоветовались, взвесили все перспективы и решили, что карьера военнослужащего — правильный шаг. В 1981 году после окончания школы прапорщиков Сашу направили служить в Монголию. А я, как та нитка за иголкой, поехала за мужем.

Устроилась работать по специальности: офицерам и их женам обувь ремонтировала. Однажды приехал к нам в воинскую часть генерал с проверкой. Зашел в мастерскую, увидел, как я сапоги солдатские зашиваю, и восхитился: так красиво обувь привести в порядок может только женщина. Руку пожал, пожелал успехов. А вскоре я уже не могла работать по профессии: отравилась запахом клея. Как? В 1983 году поступил в сапожную мастерскую импортный клей. Инструкция по его применению — на японском языке. Когда вскрыла упаковку, получила сильнейшее отравление. Оказалось, что вскрывать такой клей можно лишь в специальном вытяжном шкафу. Четыре месяца провела в посольской больнице. После этого запах любого клея не переношу — начинается аллергия. Пока врачи боролись за мою жизнь, все хозяйство вела дочь Наташа. Ей пришлось в 10 лет и готовить, и стирать, и за младшим братом присматривать. После того как меня выписали из больницы, врачи предупредили: необходимо менять профессию. В 1986 году мы уехали из Монголии в Абакан, муж получил сюда распределение. В Хакасии в 1987-м появился на свет наш младший сын Антон. Вот уже 23 года мы живем в Абакане, в этом красивом городе, который принес мне столько радости и столько же горя.

 

Командировка под грифом “секретно”

— Антошке исполнилось пять месяцев, когда Сашу отправили на ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Мне он ничего не сказал. Во-первых, говорить об этом в то время было не принято, а во-вторых… Саша жалел меня. Поэтому сообщил, что его направляют на три месяца в рабочую командировку. Зарплату его получала по доверенности, так что не голодали. Но когда через три месяца от мужа перестали поступать письма, я не на шутку встревожилась и начала его поиски. Через военкомат удалось установить, что Александр Васильев находится на лечении в Московском радиокардиологическом центре. Встретились мы спустя полгода. Потом каждый год Саша ездил лечиться в Новосибирск: он получил большую дозу радиации.

Младшему сыну года не было, когда мне пришлось выйти на работу: семья большая, ребятишек надо и накормить, и одеть, и обуть. Трудилась на племферме в Сапогове: выхаживала новорожденных поросят. С Антошкой водились мои старшие. Утром с ним Гена занимается, а потом Наташа из школы приходит и подменяет брата. Еще нам повезло с соседями, которые не отказывали в помощи. Вот так, всем миром, и поставили Антона на ноги.

О том, что пришлось пережить в Чернобыле, муж много не рассказывал. В 1994 году его комиссовали из армии по состоянию здоровья. Но без дела он сидеть не привык — пошел в охранники. Пенсии по инвалидности хватало лишь на лекарства. В 1999 году Сашу парализовало прямо на рабочем месте. Пришлось мне уйти с работы и ухаживать за мужем.

Долгие месяцы он учился ходить, говорить, самостоятельно себя обслуживать. До конца Саша так и не восстановился, рука плохо работала, речь оставалась невнятной. Повезло, что его заболевание связали с ликвидацией чернобыльской аварии и стали платить приличную пенсию. Хотя компенсацию за вред здоровью начали военным выплачивать лишь с 2001 года. Саша до этого не дожил. 23 марта мы отметили годовщину нашей свадьбы, а через два дня моего мужа не стало.

Саша, будто предчувствуя кончину, всех детей отправил из дома. А мне, когда остались одни, велел вызвать скорую помощь: “Плохо мне, Людочка, звони в “03”. Телефона у нас тогда не было. Пока от соседей вызвала врачей, пока дождалась бригаду, Саша умер.

Когда отвезли мужа в морг, Нина Матвеевна Чаптыкова, врач, которая вела историю его болезни, посоветовала произвести вскрытие, чтобы можно было связать смерть с последствиями ликвидации аварии.

 

Хождение по мукам

— После похорон начались мои хождения по кабинетам чиновников. В военкомате мне, чтобы получить удостоверение вдовы и документы, которые позволили бы получать достойную пенсию ребенку, нужна была справка о том, что Александр находился в 30-километровой зоне от реактора и получил большую дозу радиации. Такую справку мне долго не выдавали: не положено.

Однажды, в очередной мой приход в военкомат, секретарь, пожалев меня, посоветовала записаться на прием к командующему Сибирским военным округом. На мое счастье, он приехал с проверкой в Хакасию. Выслушав мою историю, тут же приказал подготовить справки. В этот же день я получила справку и удостоверение вдовы. Однако подготовить документы в Новосибирск, чтобы доказать связь смерти мужа с радиоактивным облучением, мне все равно пришлось. Лишь через год, получив положительный ответ из Новосибирска, где дело моего мужа разбиралось на специальной комиссии, смогла получать пенсию и льготы.

С такими проблемами сталкиваются многие вдовы чернобыльцев. Ко мне стали обращаться за помощью. Я помогала женщинам, многие из которых остались с маленькими детьми, на добровольных началах. Ходила с ними по врачам, в медико-социальную экспертизу, добивалась приема у чиновников. Обо мне узнали в общественной организации “Союз Чернобыль” и пригласили стать ее членом. Вот тут я стала помогать чернобыльцам как представитель организации. А в 2007 году меня избрали ее председателем.

 

Никто не должен быть забыт

— Когда я возглавила “Союз Чернобыль”, то поняла, что в защите прав нуждаются не только вдовы, но и сами чернобыльцы, а еще — поровцы, семипалатинцы, маяковцы, переселенцы из зараженных районов… Все, кто подорвал здоровье, получив дозу радиации. У нас лишь 70 человек, прибывших из Казахстана и проживавших в районе Семипалатинского полигона, смогли поменять казахские удостоверения на российские. Остальные две тысячи добиваются правды через суды.

Есть проблемы с лекарственным обеспечением чернобыльцев, с определением их на стационарное лечение. В 2005 году вышло уточнение к закону “О социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС”. Согласно этому документу сократился список заболеваний, по которым можно увязать ухудшение здоровья ликвидаторов и приравненных к ним лиц с катастрофой на АЭС. Теперь только онкологические больные могут рассчитывать на льготы. С 2009 года была закрыта очередь на получение бесплатных машин. А ведь последствия от дозы облучения проявляются не сразу. И сейчас у нас есть люди, у которых опорно-двигательный аппарат не в порядке, но машина им не положена: заболевание проявилось после 2005 года. Много проблем с обеспечением жильем этой группы людей: в очередь на жилье их с 2005 года не ставят. Добиваемся, чтобы всех подвергшихся радиации, в том числе и в Семипалатинске, а также их детей ежегодно обследовали специалисты республиканской больницы. Есть необходимость и во врачах-радиологах, которые имеют право связать заболевания с полученной радиацией. В Хакасии остался лишь один такой специалист в Абаканской городской больнице. Не защищены законом и те, кто ликвидировал последствия аварии в 1988 — 1989 годах. Говорят, что тогда саркофаг уже был построен и доза облучения не может быть причиной возникновения болезней. Дескать, болеете вы в силу возраста. Все эти вопросы мы пытаемся решать. Большую помощь нам оказывает министерство труда и социального развития Хакасии. Отдельное спасибо министру Наталье Николаевне Карамашевой и специалисту министерства соцтруда Любови Гавриловне Манышевой. Это неравнодушные к чужой беде, чуткие и внимательные люди.

В следующем году отмечается 25-я годовщина ликвидации последствий на Чернобыльской АЭС. Министр по чрезвычайным ситуациям России Сергей Шойгу дал задание председателям нашей организации подготовить предложения, как достойно отметить эту дату. Мы планируем выйти с предложением к председателю правительства Хакасии Виктору Зимину о выделении средств на возведение двух стел с именами умерших от последствий радиации. По нашим расчетам, на это потребуется около ста тысяч рублей. Люди, которые грудью закрыли Отечество от ядерного облака, заслуживают того, чтобы об их подвиге знали их дети и внуки. Готовим фотоальбом о ликвидаторах последствий на Чернобыльской АЭС, анкеты уже розданы по районам. Каждый год мы устраиваем субботник, во время которого высаживаем деревья в память о тех, кого с нами нет. И так приятно, когда в этом участвуют дети и внуки чернобыльцев, поровцев, семипалатинцев... Хотелось бы провести большой концерт в Центре культуры и народного творчества имени Семена Кадышева.

В этом году мы 24 апреля проведем субботник в Чернобыльском сквере. А 26-го пройдут панихида в храме равноапостольных Константина и Елены и митинг в память о страшной трагедии, которую мы не имеем права забывать.

Елена ЛЕОНЧЕНКО

Фото Ларисы БАКАНОВОЙ