О чем поведал дневник

 

12 июня 1722 г.

Один татарин показал мне, как они делают “порошковый трут” (Каbа). Берут листья laceae latifoliae subrus, сушат их в своих юртах на огне, пока они не станут ломкими, затем листья растирают в руке в порошок. К этому порошку прибавляют немного теплых углей и снова все вместе растирают, пока все не станет черным “порошковым трутом”.

25 июня 1722 г.

Вечером в Ачинский острог пришел татарин с музыкальным инструментом, который у них называется Cajitaп (Кайитан) (чатхан. — Прим. авт.). Инструмент был длиной в 41 дюйм, шириной в 7 дюймов и высотой в 3 дюйма, не имел внизу дна, а был совсем открытый. Наверху было натянуто в длину 6 латунных проволочных струн различного регистра. Натягивались струны с помощью маленьких деревянных подставок, которые можно было передвигать вверх и вниз. Мелодию он выводил, нажимая струны пальцами сильно или слабо, причем подпевая на татарском языке.

19 июля 1722 г.

По пути от Божьего озера в Абакан один татарин поймал гагару, надрезал вдоль груди до хвоста и натянул на чурбан, высушил и пользовался ею вместо шапки, которая выглядела очень хорошо. Кроме того, она была очень нужна для стрельбы уток, потому что утки, принимая этот мех за живую гагару, не боятся ее и потому позволяют стрелку ближе к себе подойти. Татарин продал мне такую шапку за небольшое количество табака.

20 июля 1722 г.

По дороге в Абакан поехал я посмотреть на Когеп-Кез (Козен-Кеш) Monument, стоящий влево от дороги, в долине. Сюда проезжающие мимо татары обычно приносили жертву — мясо, корни и т.п.; также лицо идола было вымазано жиром и блестело на солнце, точно оно было покрыто олифой. С 24 июля Мессершмидт*, следуя все время на юго-восток, проезжает озера Кара-Куль (Черное озеро. — прим. авт.), переплавляется через Белый Июс и через 5 дней выходит к устью реки Бирь, левому притоку Уйбата, где уже бывал в 1721 г.

Затем, достигнув реки Аскиз, левого притока Абакана, он до 18 августа спускается к его устью. ...После часа езды, совсем недалеко от этих могильных захоронений, я добрался наконец до широко известной среди этих народов статуи... Хуртуях, расположенной в холмистой степи. Я сразу же зарисовал ее и в дальнейшем приложил рисунок к настоящим записям. Хуртуях высечена из серого песчаника и вкопана в землю наклонно. Сзади можно видеть подвешенные толстые, сплетенные из волос косы, в том виде, как их носят калмыкские и татарские женщины... Татары-язычники из Есть Бельтыра, предоставившие мне лошадей, оказывали большой почет этой старухе; каждый из них трижды объезжал вокруг нее (...) подкладывали еду в траву поближе к пьедесталу с тем, чтобы та могла воспользоваться едой в соответствии со своим аппетитом.

Далее в дневнике отмечается, что статуя почитается среди коренного населения, в дар ей приносят речную гальку, мажут ее рот маслом, жиром, молоком и просят о здоровье. Молодые женщины лечатся от бесплодия. Зарисовки, сделанные с Хуртуях тас, датируются 18 августа 1722 г.

Затем Мессершмидт переправился через Абакан и три дня шел вверх по Арбату, правому притоку Абакана. Затруднения с транспортом и непогода заставили его отказаться от намерения обследовать верховья Абакана. 3 сентября от реки Джебаш он повернул назад и, следуя степью на северо-восток, вышел 12 сентября к Енисею против Саянского острога. Оттуда он отправился в Абаканский острог и далее в Красноярск.

 

Красноярск, Нарым и далее...

 

Второй этап пребывания Мессершмидта в Красноярске длился с 5 октября 1722 года по 8 мая 1723-го.

В Красноярске Мессершмидт готовился к продолжению экспедиции. Несмотря на то, что он больше не совершал поездок в Минусинскую котловину, ученый встречался с ее коренным населением в Красноярске или в его окрестностях.

Мессершмидт считал, что много вреда чинили воеводы и другие власть имущие лица нерусскому населению. Так, 14 марта 1723 года татарин Кангаров рассказал ему, “что татары сдают в дань его императорскому величеству по 6 соболей в год и, кроме этого, по одному соболю воеводе. А когда воевода и приказчик собирают дань, они отбрасывают много соболей (вроде как брак), но не отдают их назад, а забирают их себе, и в книге записывают, что за ними (татарами) остался долг, который нужно выплатить при следующем сборе дани”.

Ученый сам наблюдал, как шел сбор ясака у “ближних к городу” качинцев и аринцев, и записал свои впечатления об этом: “Сегодня [8 января 1723 г.] собирали дань у татар. Дань состоит в том, что каждый татарин должен сдать за себя, за свою жену и детей (здесь ученый неточен; ясак платили только лица мужского пола от 18 до 50 лет. — прим. авт.) один, два или больше соболей или эквивалентно другие меха: лисы, волка, рыси. Сколько даст он соболей, столько получит буханок хлеба (пшеничного или ржаного) и столько же кружек водки. Самая толпа собирается (на территории малого города) вечером, когда им дают столько пива, сколько может выпить каждый. На посту стоят казаки, чтобы предостеречь драку, к которой очень склонны татары. Весь вечер я слышал это ликование… [На другой день] для татар, которые уплатили дань, была зарезана лошадь”.

Из Красноярска Мессершмидт направился в Мангазею (русский город на северо-западе, на реке Таз). По дороге он имел возможность познакомиться с обитавшими на берегах Енисея остяками*. По пути от Нарыма до Самарова Яма ученый встречал остяков (хантов), живущих по берегам Оби и ее притоков. Он пользовался этими встречами для сбора этнографических сведений. В декабре 1723 года Мессершмидт на реке Анче встретил бурят и решил несколько задержаться, чтобы ознакомиться с их жизнью.

В дневнике обращает на себя внимание обилие конкретного этнографического материала о тунгусах (эвенках). Путешественник описывает их материальную и духовную культуру, обряды, верования, приводит большой лексический материал.

Особенно важное значение имеют сведения о народах Нижней Тунгуски. В этом районе ученый пробыл 85 дней, а всего по местам кочевий тунгусов путешествовал три года.

 

Коллекция сохранилась лишь в рисунках

 

Из всего сказанного видно, что экспедиция Мессершмидта имела важное значение для изучения быта и культуры сибирских народов. Если учесть, что прежде эти сведения были очень скудные, разрозненные, иногда весьма неточные, то заслугу Мессершмидта перед гуманитарной наукой трудно переоценить.

Следует особо подчеркнуть трудоспособность неутомимого исследователя. Она просто поражает. Вот что по этому поводу писал П.С. Паллас: “Мессершмидт владел отличной ученостью, часто писал дневник всю ночь до утра, записывая все, что за день узнал и собрал, оставляя сну лишь несколько часов. Удивляешься, что этот человек сделал один, тем более что во всем соблюдал излишнюю даже пунктуальность”.

Даниил Готлиб Мессершмидт — немец, но отдал России всю свою жизнь и был почти неизвестен у себя на родине, в Германии. К сожалению, его работы не были закончены и до сих пор не опубликованы в полном объеме. Несмотря на это, они вошли в жизнь, в научный оборот, хотя и после смерти — еще в XVIII веке. Они не исчезли бесследно.

Как уже отмечалось, коллекция Мессершмидта сгорела при пожаре в Кунсткамере в 1747 году. Правда, еще до этого пожара, в 1738-м со многих предметов были сделаны акварельные зарисовки учениками Академии художеств Иваном Соколовым, Антоном Писяковым, Григорием Абумовым, Яковом Ничаевым и Максимом Михаевым. Эти рисунки обнаружил в Санкт-Петербургском архиве РАН известный историограф А.И. Андреев. К слову, сам Мессершмидт предметы, позднее зарисованные, внес в список, составленный 22 апреля 1725 года, причем указал точную дату приобретения каждого из них.

Что касается уникального дневника Д.Г. Мессершмидта, к сожалению, он опубликован только на немецком языке в двух томах (на русском — лишь частично). Надеемся, что найдутся средства для перевода и издания этого труда, который всем, а не только исследователям, поможет ближе познакомиться с историей и культурой народов Сибири в XVIII веке и сопоставить былое с современностью.

 

Валентина ТУГУЖЕКОВА,

директор ХакНИИЯЛИ, профессор, доктор исторических наук

Абакан